Валентина Мазур 

Письма Киселеву 

                                          Пока человека помнят, он — жив.  

Письмо первое

Дорогой Юрий Петрович, так давно мы с вами не виделись, не разговаривали, что накопилась ужасно много у меня. Я скучаю без вас, очень не хватает вас мне. Здесь, в моем далеком Израиле, куда забросила меня судьба.  Но и в этой моей другой жизни  большое пространство  занимает Саратовский тюз, ваш театр. Наш театр. 

Раньше, чем я стала вашим завлитом, помощником главного режиссера по литературной части, раньше, чем познакомилась с вами, как с человеком, ставшим для меня значительным и дорогим, я узнала вас как режиссера, как автора великолепного спектакля «Три сестры». Великолепного по постановке, великолепного по актерскому исполнению. Я всегда говорила вам, что самая главная ваша сила в том, что вы актерский режиссер. Поняла это особенно ясно на репетициях и спектаклях, где сидя рядом с вами  в зале, видела лицо ваше, на котором каждую секунду отражалось все, что происходило на сцене.
   А тогда, в конце сезона 1954 года, в чужом еще для меня городе, в совершенно не знакомом мне театре, куда меня пригласил профессор Бугаенко, мой научный руководитель, на общественном просмотре   ваших с Чеховым «Трех сестер», я была вами полностью покорена.
     Ах, какая это была грешная и чистая Маша — Надя Шляпникова, какая пронзительная, и в счастии своем, и в несчастии Ирина -Лида Толмачева, какая терпеливая в безответной своей любви Ольга — Галина Хлебникова, какой добрый и бескорыстный, ограниченный и вместе с тем щедрый Кулыгин — Юрий Померанцев , какой замученный и вместе с тем обаятельный Вершинин — Щеголев, какой мудрый и горький Чебутыкин  — Начинкин…. перечислять хочется всех, потому что не было ни одной пустой или неудачной роли. Няня — Белкина,  два офицерика, Родэ и Федотик — Быстряков и Сагьянц, это потом я узнала, что они молодые премьеры театра, игравшие Ромео. А Наташа — Валентина Ермакова!  В ней чувствовалось то, о чем Чехов говорил: что это пьеса о четырех интеллигентных женщинах, и что   четвертая — сила страшная, давящая всех обитателей дома, пошлая и побеждающая. А как я понимала Андрея — Ткачева, несчастного, стыдящегося себя самого мужа и брата! И финал спектакля: очень грустный и в то же время просветленный…     Потом было, как принято после общественного просмотра, обсуждение в малом фойе. Мне тоже разрешили остаться на нем,  и тут настало время для меня удивляться. Выступающие (важные в городе, но мне   неизвестные личности) стали говорить, что, мол, это, конечно, удача театра, но вот во МХАТе, вот у Немировича…

  Я была свободна   от почтения к важным персонам города. Не знала я ни профессора Покусаева, зав. кафедрой русской литературы СГУ, ни Завьялову, директора музея Радищева, ни Горелика — саратовского Райкина. Взяв слово, я  высказала свое восхищение спектаклем, рассказала о сильных и верных его сценах. Потом, когда я выходила из театра, на лестнице встретили меня все три сестры, и мы долго еще проговорили . Познакомились на всю жизнь. Хотя тогда никто из нас еще и не подозревал, что через четыре года, в 1958-ом вы, Юрий Петрович, возьмете меня к себе в театр завлитом, и начнется моя новая жизнь в новом для меня мире. 

Письмо второе

 Не знаю, помните ли вы, дорогой Юрий Петрович,  что я очутилась в этом городе в 1952 году с годовалым сыном на руках, последовав  за мужем «в глушь, в Саратов», после того, как он закончил институт. По всем божеским и даже советским  законам, ему, солдату   Великой Отечественной, с блеском защитившему диплом,  должны были дать направление на работу в родной нам Москве. Но тем, кто жил в те времена, не надо объяснять, почему Виктора Перельмана, мужа моего, «сослали» в Саратов. 

Перед новым театральным сезоном 1958-го -1959-го гг., когда я с сыном летом жила на даче под Москвой, я получила письмо от моего научного руководителя: Саратовский тюз приглашает меня на работу завлитом. Было лестно… Но  я перешла на третий курс  аспирантуры СГУ, надо было писать диссертацию,  сыну в этот год предстояло идти в первый класс, где уж мне было браться за совершенно незнакомое мне дело в театре. Однако муж сказал, что это безумно должно быть для меня интересно, что я осилю, а он во всем будет мне помогать. Вот так я пришла к вам, Юрий Петрович, 1 сентября 1958 года в театр. Испытания ждали меня немалые. У вас всегда были сильные завлиты. Евгений Соломонович Колмановский, один из лучших театроведов страны ( потом руководивший   театроведческим факультетом в ЛГИТМИКе), Юра Давыдов, доктор философских наук, личность значительная и яркая, Нина Давыдова из известной в Саратове театральной семьи, которая потом работала в литчасти Центрального Детского театра, еще позже завлитом Малого театра. Мне предстояло сменить ее.

 Всю мою жизнь я благодарна вам за то, как умно и сердечно вы ввели меня в неизвестный мне изнутри мир. Постепенно, держа вас «за руку», я постигала мир театра:сложный, противоречивый, порой жестокий, зависящий от взаимоотношений всех людей, в нем работающих, от главрежа до гардеробщицы.

 Вы научили меня быть нужной  и держать дистанцию, не опускаясь до амикошонства. Вы предупредили меня : «Никогда не верьте, если кто-нибудь скажет вам, что я что-то говорил про вас: все, что мне надо будет вам сказать, я всегда скажу вам сам». Всеми фибрами души своей я ощутила, что смысл моей работы в том, чтобы быть реальным, действенным помощником главного режиссера, вашим существенным помощником.  Вы — хороший учитель для всех, кто хочет работать в театре достойно. Для тех, кто хочет, чтобы театр был действительно кафедрой, с которой много добра можно сказать миру, по действенной мысли Гоголя.

 Спектакли вашего театра, те, что я видела, что ставились при мне, говорили с этой кафедры много хорошего. Вы работали всегда над спектаклем долго, настойчиво, вдумчиво, добиваясь психологической  точности, об’емности характеров. Вы научили меня понимать, что от верного распределения ролей зависит на 50% успех спектакля. Вы умели видеть успех другого режиссера и содействовать ему ( что нечасто случается в режиссерском цеху). Это с вашей помощью я поняла, что театр — не здание, не название, театр — это те люди, из которых он сегодня состоит.  Мысль эта потом привела меня к конфликту с саратовским обкомом, не дала появиться на свет моей книге «Здравствуй, зритель».

Дело в том, что с легкой руки Нины Давыдовой, нашедшей в архиве материалы об открытии  в 1918 году в Саратове “театра для детей пролетариата и рабочего крестьянства» в городе  стали говорить и писать, что именно в Саратове был открыт первый в мире детский театр, то есть таковым является Саратовский тюз.  Однако я узнала, что это не так: в замечательной книге    «История советского театра для детей» Л.Г.Шпет доказано,  что таких документов в то время выпускалось немало по разным городам страны. Вы, Юрий Петрович, были согласны со мной, и празднование в ноябре 1968 года   прошло именно с такой афишей: 25-летие Саратовского тюза и 50-летие советского театра для детей. Однако в дальнейшем   спорить с обкомом вы  не захотели.   

 Мне очень хорошо и свободно работалось с вами. Ни с кем больше, никогда, ни до, ни после ( а служб в моей жизни было немало), мне не служилось так радостно,   так интересно, с таким острым ощущением моей надобности, с таким взаимным доверием к Шефу. Мы могли с вами говорить обо всем. Помните, как вы рассказывали мне о своей семье, о маме и папе, о том, как вы отправились в Москву из Нижнего Новгорода и поступили в театральное  училище к Таирову, и о том, что после окончания он не оставил вас в своем театре.  Вы стали работать в молодежном театре  с Грановским. Грановскому поручили возглавить  ТЮЗ в Калинине (Тверь), и вы перевезли туда маму и папу, а когда в 38-ом арестовали Грановского, вас, 24-летнего, назначили главным режиссером. И на первом Всесоюзном фестивале театров юного зрителя   в 1940-ом году Калининский тюз был признан одним из лучших, а два ваших спектакля- «Парень из нашего города» и «Похождения храброго Кикилы» получили первые премии. В 43-ем году вы возглавили Саратовский тюз.

     Письмо третье

 В 58-ом году таки праздновалось сорокалетие нашего театра (ох, уж мне эти юбилеи), был большой праздник: награды, звания, на сцене шло представление из лучших отрывков лучших спектаклей. Тех спектаклей, которые родились в вашем с Давыдовым тюзе  с 1943 года. 

В потрясающей сцене вашего потрясающего спектакля «Алеша Пешков» играла Алешу Серафима Алексеевна Фомина, уже ушедшая на пенсию ( у травести пенсия была с 45 лет). Играла вместе с Начинкиным, Ткачевым, Ермолаевым (в 1952 году спектакль получил Сталинскую премию).  

Как они все упоительно играли! Это было высокое искусство русского психологического театра… И все в театре поняли, что неправильно  было отпускать Фомину  на пенсию, что ей еще играть и играть, пусть другие, уже возрастные роли. Фомина была настоящим и очень к себе взыскательным художником, и решила поставить точку в момент высшего своего актерского взлета, чтобы ее такой сильной и убедительной запомнили зрители  в ролях мальчиков.

И все, ну буквально все актеры стали ее просить вернуться. И тогда я пришла к ней и стала с ней об этом говорить. Она была сначала непреклонна: я, мол, дважды не прощаюсь, ушла так ушла. Она жила  уже в другом городе, но было заметно, что тосковала по своему театру. Ведь она работала с вами еще с Калинина. Долго мы с ней тогда просидели, и в конце концов она сказала мне: «Я вернусь, только пусть со мной поговорит Юрий Петрович». Окрыленная, я назавтра же стала об этом говорить с вами. Вы слушали и совершенно  не слышали меня. Поставив брови «домиком», вы смотрели на меня так, словно я была рыба: рот разеваю, а слов не слышно.   И ведь, Юрий Петрович, от вас же я знала, что Серафима Алексеевна была не только одной из лучших и преданнейших вам актрис, но и, как теперь говорят, вашей гражданской женой, близким вам человеком. И еще знала, что вы вовсе не страдаете грехом неблагодарности.Но тут я ничего не могла понять. Мне было не по себе. А когда я умолкла, вы заговорили о совсем других каких-то наших   делах. С Фоминой вы так и не поговорили, и она уехала. Потеряла не только она, — потерял театр, потеряли вы.   

  Помню, ехали мы с вами в Москву на какое-то совещание в ВТО в двухместном купе и всю ночь разговаривали о вашей жизни. Тогда только что умерла ваша мама. А сыном вы были самым лучшим из всех, кого я за свою слишком долгую жизнь видела. Есть хорошие сыновья, не так часто, как того хотелось бы, но есть… Однако такого, как вы, сына, я больше не знаю.

Вы  рассказывали мне, что когда ваша первая жена (дочь Ольги Форш и И.Груздева), которую вы привезли в 1952 -ом из Ленинграда, пожив немного у вас в доме с вашими родителями, сказала вам: « Юра, с тобой мне хорошо, но я взрослый человек и жить с твоей властной мамой не могу. Мы можем уехать в Ленинград». Вы ответили ей: « Нет. Жены приходят и уходят, а мама у меня одна». 

Так вот тогда, в той нашей поездке, после смерти вашей мамы, которая была против вашей женитьбы на Лене Росс,вы советовались со мной о вашем будущем. Ваша мама сказала, что понимает, почему молодая девочка-актриса ( Лене было 23)  хочет выйти за режиссера старше нее на 25 лет.

И  вы сомневались, стоит ли жениться, ведь действительно, прежде ваши женщины, по вашим же словам, всегда были из вашего поколения. Вы беспокоились, что скажет «город», и еще говорили, что на режиссерские компромиссы не пойдете в дальнейшем. 

Я стала убеждать вас, что если вы любите, то не все ли равно, что будут говорить. Вы засмеялись и сказали: «Вот вы,Валентина Борисовна, с вашим Виктором Лазаревичем живете так, что хоть на витрину, и говорите, что общественное мнение неважно. А я все время нарушаю какие- либо нормы, но ведь я считаюсь с общественным мнением, боюсь его».

Об этом нашем разговоре, продлившемся целую ночь, вспоминала я потом, и особенно фразу про компромиссы. Когда была назначена уже первая репетиция «Вечно живых» Розова,а распределение ролей не было еще об’явлено, я шла, Юрий Петрович, к вам в кабинет,- обычно перед распределением ролей вы со мной всегда говорили, — и тут  надо мной нависла Лена Росс и, грозя перед моим носом пальцем, сказала: « Учтите, Валентина Борисовна, если он мне Веронику не даст, заберу Машку, и уеду хоть в Вольский театр».

Я: «Зачем ты это мне, мужу своему скажи».

 Она: « Я знаю зачем. Запомните».

И когда пришла к вам, вы стали мне говорить, что вот вы сами, Валентина Борисовна, говорите, что роль Вероники трагическая, значит ее должна играть умная и сильная актриса, и я даю эту роль Росс. Я сказала, что вы можете бросить в меня чернильницу ( массивная старая стояла у вас на столе) но вы губите свой будущий спектакль, и вы сами это знаете. Вы сами учили меня тому, что от верного распределения зависит половина успеха спектакля. А вы сказали: «Я не могу иначе». 

Лена была совсем неплохой артисткой, она великолепно сыграла Татьяну в «Мещанах» Горького и Риту «В день свадьбы» Розова в спектаклях Давыдова, семь ролей в спектакле «Человек со звезды». 

Ей удавались роли «сломанных»  и ожесточенных женшин. Но ни Веронику, хотя она там плакала настоящими слезами, ни Офелию, ни Ульяну Громову она не должна была играть,р оли такого плана были ей противопоказаны. И вначале, уже будучи с ней, вы не дали ей ни Машу в «Трех сестрах», ни Вальку в «Иркутской истории», хотя она требовала.  Но теперь была дочка, и она для вас, человека уже не молодого, единственный ваш ребенок, решала все. Вы сами мне сказали: «Я — эгоист, больше себя люблю только Машку».

 Однажды мы с вами ( без Лены, она играла в тот вечер) были в гостях у профессора Тененбаума, нашего автора- сколько пьес было новых рождено на сцене Саратовского тюза в те годы-  и Надя Шляпникова с мужем там была.   «Неправильно»  ушедшая в драму Надя Шляпникова (характер!) , которая была вашей артисткой по-настоящему, и вы оба это знали,хотела вернуться к вам  и честно вам в этом призналась в этот вечер. Вы сказали ей:  «Приходи завтра утром ко мне, я тоже хочу, чтобы ты вернулась, обо всем договоримся». Надя стала в тот момент счастливая, аж засветилась. А назавтра вы ей позвонили и сказали: «Не приходи, не смогу тебя взять обратно, извини». Как вы об’яснили мне потом, Лена сказала: «Ты возьмешь ее, а что буду делать в театре я?»  

Письмо четвертое

Юрий Петрович, голубчик, простите меня окаянную за вчерашнее письмо.    Говоря о Лене, ее актерском даровании, о том, что у нее получалось хорошо,  надо было просто назвать роли, которые ей удавались. В удачах, и серьезных, кроме того, что я уже назвала, были : жена штабс-капитана Снегирева в «Мальчиках» Розова по «Братьям Карамазовым» Достоевского.   Очень точно и выразительно проживала Лена и роль жены Адуева в “Обыкновенной истории” И. Гончарова. 

Вчера вечером, совсем уже засыпая, я вдруг отчетливо поняла ситуацию с компромиссом совсем в другом свете. Во-первых, вы слово свое (не идти на комромиссы) сдержали, пока не стали отцом в свои  весьма уже зрелые годы. Сродни вашему таланту сына, в вас открылся талант отца. И ради дочери  вы стали уступать просьбам Лены. Сочувствуя вам, я считала ваше поведение  слабостью, а сейчас поняла, что оно было и проявлением силы — силы отцовского чувства.   Ваше поведение диктовалось заботой о дочке. В сложной ситуации, не имеющей благополучного во всех отношениях выхода, вы выбрали достойное решение, как я теперь понимаю.   Спустя годы я, в некотором смысле, повторила ваш выбор.  Сын хотел уехать в Израиль, и я уехала с ним, чтобы помогать ему.  

  Решение показало, что сына  люблю больше себя, как и вы любили Машку больше себя. За все надо в этой жизни платить, иногда дорого. 

Так что не надо  торопиться судить поступки человека, а стоит взвесить все на «человеческих» весах. Оказалось что я  туго — но до сути-  додум.

Господи, заговорилась я с вами. Вы так умеете, когда хотите, слушать, что нет сил вовремя закончить. А мне   пора ехать, увы, в зубную клинику. Как там у Анатоля Франса: «… человек умирает, как и рождается, без зубов, без волос и без иллюзий». У меня лучше всего дело обстоит, очевидно, с иллюзиями.  Наивно верю, что вам так же интересно и сейчас со мной общаться, как мне с вами, в нашей той, другой, прежней жизни .  И этим я и сейчас счастлива.  

Письмо пятое

Вспомнила я, Юрий Петрович, что ваш спектакль «В дороге» был лучше московского в театре Моссовета.И это не только по моему мнению, но и по мнению Марии Осиповны Кнебель. Часть МХАТа была эвакуирована во время войны в Саратов, и там была похоронена ее мама, поэтому Кнебель часто бывала в Саратове.  И она сказала, когда посмотрела ваш спектакль, что он точнее и глубже спектакля театра Моссовета, а Володя Краснов  играет лучше знаменитого потом Бортникова. 

 Помните, Юрий Петрович, как вам в голову пришла мысль пригласить сначала Табакова, а потом Козакова из «Современника»  сыграть в нашей ( в вашей  и Гончарова- Розова ) «Обыкновенной истории»? Будучи в Москве, я от вашего имени пригласила их, и они приняли предложение. Трижды Табаков выходил на сцену Саратовского тюза, в роли Адуева-младшего  с нашим Смирновым ( Адуевым- старшим), а Козаков в роли Адуева- старшего с нашими Красновым и Журавлевым (Адуевыми- младшими). Вот уж была тема для разговоров, споров и сравнений у саратовских театралов  и у наших актеров!

…Именно в те годы, при мне, вы создали смешные, великолепные спектакли для детей. «Просто ужас»   — это было и рождение пьесы, уже вторая пьеса в нашем театре безусловно одного из лучших советских детских писателей Юрия Сотника.  Ах, какой искрометный комедийный спектакль был этот «Просто ужас». Его потом передавали по центральному телевидению. А ведь эта комедия чуть было не исчезла с нашей сцены, после блистательной премьеры в конце сезона. 

 Дело было так: закрылся сезон в городе, и, как всегда, театр поехал на гастроли по области. Я в это время всегда уходила в отпуск без сохранения содержания, чтобы    сменить маму свою на даче и пасти сына. И вот уже на исходе лета, как раз  когда на выходные мама отпустила меня в город, позвонили вы с Леной и приехали ко мне. Мы пили чай и беседовали, и из вашего рассказа я узнала, что во время этих  сельских гастролей произошло нечто из ряда выходящее. Утром из номера гостиницы выбежала жена Журавлева с криком и плачем, что он ее бьет. То ли Краснов дал ему по морде, вступившись за женщину, то ли еще кто, сейчас не помню, но Журавлев вспылил и ушел в степь. К спектаклю, в котором он играл одну из главных ролей, он не вернулся. Перед с’ехавшимися из окрестных деревень зрителями извинились и показали им сцены из разных спектаклей, то  что смогли срочно собрать. Журавлевым все возмущалесь, негодовали по его поводу. И тут же на общем собрании решили за издевательство над женой и за срыв спектакля по неуважительной причине исключить его из театра с соответствующей записью в трудовой книжке. У меня аж в глазах потемнело. А как же великолепный «Просто ужас», где Герман Журавлев упоительно играл отчаянного 12-летнего мальчишку, по недоразумению превращенного во взрослого человека? На Германе держался весь спектакль. На сдаче спектакля и на премьере в конце сезона в зале стоял гомерический хохот, даже приемная комиссия, всегда сдержанная, ухахатывалась. И такой спектакль потерять, только что его выпустив? И я сказала вам, что общественное мнение  вовсе не всегда бывает справедливо   Наказать- да, выгонять- нет!  И вы согласились со мной,Юрий Петрович, и было еще одно собрание, и  Герман Журавлев был оставлен в театре. Ему на время снизили зарплату и дали строгача( строгий выговор). И приезжал уже в новом сезоне на спектакль Сотник со своей красавицей –женой (между прочим, из царского рода Романовых),и зрители были от спектакля в таком же восторге, как и я. И много доброго говорил этот спектакль маленьким и большим людям со сцены,  и к тому же принес театру лавры  и кормил его долго-долго, как всякой успешный спектакль,особенно умная комедия.  

  Когда-то Шах-Азизов, директор и художественный руководитель Центрального Детского Театра, испрашивая деньги на театр для юных (помните, он рассказывал нам с вами  об этом) говорил: «Воспитывать легче, чем перевоспитывать. Театр для детей, подростков и юношества будет вам стоить дешевле, чем детская тюрьма, не жалейте на него денег, он окупит их вам с лихвой».Мудрый был Константин Язонович, даром что Шах.

 Но и Мазаев , выросший в Саратовском тюзе от завхоза до директора театра, был чрезвычайно умен и был человеком дельным во всех отношениях. Побывавший на фронте и в плену, а потому сразу после войны за это поверженный в прах, он сумел и пединститут окончить заочно, и подняться «вверх по лестнице, ведушей вниз», став одним из лучших, действительно мощных театральных директоров Союза.  Он всегда улыбался, всегда – «никаких проблем», всегда обо всем происходящем в театре знал и никогда ( я во всяком случае не слышала ни разу) не кричал. Всегда был силен и уверен, в обкоме партии был свой. Он приходил в театр к 8-ми утра, когда начинали работать цеха, и уходил после окончания вечернего спектакля или репетиции.И всегда при этом отлично выглядел, никакой усталости. И всегда -уважение к режиссуре, солидарность с ней. В общем, о таком директоре режиссер, особенно главный, растящий театр, может только мечтать. 

Письмо шестое

  Юрий Петрович, дорогой мой учитель!  Мне повезло, что после первого же года работы в театре меня отправили на месячный семинар завлитов России,  где я познакомилась и подружилась с Диной Шварц, завлитом Товстоногова, женщиной без преувеличения гениальной.

У нее я училась тоже, но вы-то были рядом каждый день. 

Сразу после московского университета я преподавала в школе и говорила своим ученицам ( тогда школы были поделены по гендерному признаку) что надо только захотеть учиться и встретить хорошего учителя, — и тогда вы сможете очень многому научиться.  Я поняла, что, как ни важно само дело, компания важнее, с погаными коллегами гробится любое дело, а с хорошими — любое, ну, почти любое, делается хорошо. В вашем театре была хорошая человеческая атмосфера. Однажды  знаменитый в свое время, тогда недавно вернувшийся из Гулага театровед Александр Асаркан, спросил меня: «Ну, и как вам ваш провинциальный театр?» Я ответила, что в театре — замечательные люди. Он рассмеялся и сказал: «Когда-нибудь поймете, что театр — это банка со змеями.Террариум.»   Я  этого за тринадцать сезонов так и  не поняла. Нет, все, как говорится, бывало: ревность, зависть, обиды, но был хороший, отзывчивый коллектив, было  главное общее дело. Ваш театр за все годы, что вы им руководили, служил живым доказательством в пользу театра репертуарного. Свой дом, коллектив единомышленников — это не пустые слова.      

   Спектакли театра Киселева живут во мне.   Вспоминаю  проходную, казалось бы, сцену в «Традиционном сборе». Это сцена в сберкассе, когда зашедший за деньгами житель далекого северного города от щедрого сердца дает пожилой работнице этой сберкассы деньги, для нее очень немалые, чтобы она смогла поехать в Москву, на традиционный сбор одноклассников. А сам этот человек тоже москвич, но не возвращается в Москву, «потому что моя родина там, где мои могилы». Как много для меня теперь значат эти слова. И как же чутко и трепетно вы поставили эту сцену!Там была еще девочка, помощница  работницы сберкассы, ее играла молодая актриса Тамара Лыкова. Она побудила тогда меня написать об этой крошечной роли совсем не крошечную статью в журнал «Театр», а вас дать ей главную роль в спектакле «Пять дней» по пьесе Герасимова о ленинградской блокаде. Как зрительный зал слушал этот спектакль…
 А Краснов и Фаликова в спектакле «В дороге» Розова , по тем временам, вполне «крамольном» (вы даже опасались везти его на гастроли на школьные каникулы в 1964-м году).    А  Шляпникова-Маша и во второй вашей постановке «Трех сестер» к столетию со дня рождения Чехова, в которой отразилась мысль нашего литконсультанта, одного  из самых значительных чеховедов профессора Скафтымова, утверждавшего, что герои Чехова конфликтуют не друг с другом, а с реальной действительностью, и в пьесах у него нет по-настоящему счастливых людей… 

Письмо седьмое

Мой дорогой, вы ушли из жизни, когда вам было 82, в 96-ом году.  Говорят, что человеку остается столько, сколько было в тот день, когда его не стало. Так вот, Юрий Петрович, вам 82, а мне-то, страшно подумать, 88… Теперь вы моложе меня, это надо осмыслить…   Вспомнилось тут же, что, когда я вас спрашивала:

«Я вам больше не нужна, я могу идти?» Вы неизменно отвечали мне: «Вы нужны мне всегда, но вы свободный человек, так что, когда вам нужно, вы всегда можете идти»  

                                           Вторая половина шестидесятых — ох, какое непростое это было время. Люди искусства, как во все времена, вели себя по-разному. Сколько макулатуры, воспевающей советскую реальность, подхалимски шло на сценах, вспомнить тошно, а ведь нам с вами не стыдно и сегодня ни за одно название из тогдашнего репертуара Саратовского театра юных зрителей.  Обком принимал некоторые ваши спектакли после нескольких просмотров. “Традиционный сбор” принимался шесть раз, шесть! По моему глубокому и искреннему убеждению, вы своими спектаклями, своим театром действительно пробуждали чувства добрые, да  и сейчас пробуждаете, ведь в людях, когда-то их видевших, они живут, как во мне, эти чувства добрые, значит есть в вас надоба и сегодня.                                                                                                 Так живут во мне ваши «Мальчики» по одноименной главе из романа Достоевского “Братья Карамазвы”:  жалкий и гордый штабс- капитан Снегирев — Олег Балакин, ожесточенная, яростная Лиза — Светлана Лаврентьева, живет во мне и дорогой сердцу ”Традиционный сбор”  с пронзительным Максимом — Сашей Митясовым,  ваши “Униженные и оскорбленные” , с чутким рассказчиком Сережей Антоновым, заставлявшим   зал плакать над трагической судьбой девочки-мученицы, трепетно воплощенной Ирой Вязововой. Каждый раз, когда я начинаю перечислять, мне трудно остановиться. Думая о вас, я думаю о ваших артистах. большинство из них было вашими учениками Да и вообще те, кто с вами работал, как я, например, мы все, я думаю, ваши ученики,      на том стою и стоять буду.  Искренне ваша  В.Мазур.

Письмо восьмое

 Вот и прошел в Саратове день вашей памяти, торжественно, и, как написали в саратовских новостях: «помпезно». Прочла все, что опубликовали в юбилейной газете, затеянной на весь год. Смешанные чувства во мне. Приятно , что получился праздник всего города, что так много ваших актеров, ваших учеников приехало из разных городов и весей, что знают, помнят, благодарят, что такой хороший писатель Слаповский выражает вам признательность за содействие и понимание, что ваш театр  живет, продолжается.  Вы воспитали своего  последователя сами, при жизни вы сделали главным режиссером Юрия Петровича Ошерова, оставшись только художественным руководителем театра. Кроме вас и Фоменко  я лично не знаю других примеров, когда мастер сознательно воспитывает преемников.   Все это было приятно.   Неприятно же мне было, что ваш юбилей соединили с так называемым  95-летием Саратовского тюза, опять пренебрегая истиной. Во-первых, тот бесплатный для детей пролетариата и беднейшего крестьянства театр имени вождя пролетарской революции Владимира Ильича Ленина, открытый в ноябре 1918, не просуществовал и года, превратившись  в театр Красной Армии (в котором служили Бабочкин и Андреев).  А  во-вторых, театр юных зрителей — это новое совершенно явление сценического искусства, созданное в 1922-ом году в Ленинграде Брянцевым, Макарьевым и Горловым. Принципиально новое, потому что он соединял в себе три театра: театр для детей, театр для подростков, театр для юношества. В тридцатые годы в Советском Союзе под эгидой Ленинградского тюза стали создаваться  театры юных зрителей. В 36-ом тюз возник и в Саратове ( под руководством Соломарского), но его жизнь прервалась из-за войны: городские власти отдали эвакуированному МХАТУ здание тюза, а тюз закрыли.   Когда МХАТ в 1943-ем вернулся в Москву и здание освободилось,  профессура саратовского университета  выступила со статьей о том, что городу необходим театр юных зрителей. Тогда, по решению министерства культуры, вы с Вадимом Ивановичем Давыдовым на руинах своего калининского, его днепропетровского  и саратовского тюзов и создали новый  театр юного зрителя.  

Письмо девятое.

 «Мой» Киселев разделял со мной восхищенное отношение к словам Шукшина о том, что «нравственность есть правда»  и что всякий умный и трезвый человек всегда знает правду о своем времени.  

Я всегда, при всей своей независимости, все-таки зависела от мнения людей, которые мне дороги. От вашего в том числе. Вы всегда это знали, не так ли? И вы умели показать мне, что и мое мнение, при всей разности наших социальных положений и возраста, вам не безразлично. Может быть, еще и поэтому я всегда работала на вас, для вас не за страх, а за совесть. Муж мой, который всегда приезжал встречать меня к театру после долгих вечерних репетиций, даже в лютые саратовские морозы ждал меня на улице у служебного входа, часто беседуя со Скидановым (серьезный был у нас блюститель противопожарной безопасности), говорил мне: «Ну почему ты выходишь позже всех?”  Я всегда отвечала: «Обязанности мои — делать все, что нужно театру, что говорит мне Юрий Петрович». И мой Виктор Лазаревич понимал меня.

                             
В своей статье о русском языке, напечатанной, по-моему, во втором номере «Нового мира» за 1966 год, Дмитрий Сергеевич Лихачев дал определение того, что такое интеллигентность. Оно мне представляется верным: это умение понимать другого как себя ( он такой же человек, как ты, с теми же правами), и себя  как другого (иного, чем он, не такого же).  

В самом процессе эпистолярных наших разговоров, что-то во мне меняется, чему-то учусь, а ведь я уже особа древняя…

  Вспомнилось, как мы с вами как-то говорили о том, что  не только актер зависим от режиссера, но и в свою очередь, режиссер зависит от актеров, от всего коллектива театра, принимающего участие в его спектакле. Помните, как Петр Наумович Фоменко, приехавший на сдачу спектакля «Недоросль»в Саратов сказал режиссеру Леониду Эйдлину: “Поздравляю, спектакль отличный, но ты поклонись в ножки коллективу театра, что они так его играют, так осуществляют твое режиссерское решение”. Думаю я, что во взаимной зависимости людей театра  — счастье их, Любовь тоже рождает зависимость. Абсолютная независимость порождает одиночество, тоже абсолютное, которого не вынесла даже киплинговская кошка, которая гуляла сама по себе.

Ох, как здесь, в Израиле, став совершенно одинокой, я эту кошку, которая гуляла сама по себе, почувствовала в себе и восприняла  ее уроки.

Мама и муж ушли в мир иной, я вместе с внуком и сыном уехала в Израиль из России, где мои могилы, мой язык, на котором думаю и чувствую, люди, с которыми я связана делом. А потом сын с семьей уехали   в Канаду.

Письмо десятое 

Дорогой Юрий Петрович!  Хочу вам немного рассказать о своем детстве. Мой папа 11-летним мальчиком в 1093 году бежал из России на американском корабле. Вернулся в 22-ом году, вдохновленный открытым письмом Ленина, гле вождь пролетариата призывал всех желающих строить справедливый  мир  приехать в Советский Союз, и его призыв был опубликован во всех коммунистических газетах мира. Тысячи коммунистов со всех концов света тогда откликнулись и приехали в СССР, в том числе и мой папа. Он знал семь языков, его взяли референтом в МОПР ( международная организация помощи борцам революции) и поселили в доме политэмигрантов на Воронцовом поле, где я в 26-ом  году и родилась. 

Мой папа умер от разрыва сердца в 1931-ом году, в 34-ом как-то  в саду, где собирались все ребята нашего двора, Толян, который был меня старше, сказал: “Ты, Валька , счастливая, у тебя папа умер.”

Я: “Ты что , с ума сошел?”

Он:”Ты можешь пойти и спокойно лечь спать, а мы должны прислушиваться и ждать, когда придут за папой, потом за мамой, а потом тебя отправят в страшный детдом…”

 Когда мне было 10 лет, я попала  в детский совет Центрального Детского Театра, которым руководила Наталья Ильинична Сац.  Попасть туда было непросто, я прошла по конкурсу.  

Тетя Наташа умела привлекать и занимать нас. Мы смотрели все спектакли и репетиции,   и тетя Наташа спрашивала, что мы думаем и чувствуем, когда сидим на спектакле или на репетиции, и говорила нам, что для нее как человека, который делает спектакль, важно именно наше детское впечатление, а не суждения взрослых теть и дядь, которые уже наверно и позабыли, как были детьми…

У нее были две помощницы, Шурочка и Лидочка, молодые, красивые, беленькая и черненькая, одна в ярко красном, другая в ярко синем платьях, а тетя Наташа носила вышитую украинскую блузу с широкоми рукавами, черную юбку  и была красивее всех. И мы все ее любили, старались получше делать то, что нас просит. А еще она занималась с нами, учила читать стихи и рассказы, разыгрывала сценки. Я стала проводить в театре очень много времени и совсем забросила учебу. 

Понимаете теперь, что пришла я к вам в тюз не случайно. Я была им очарована с детства. 

А еще я хочу вместе с вами вспомнить Марию Исааковну Пукшанскую и Ленору Густавовну Шпет, работавших в кабинете детских театров Всероссийского театрального  общества, которые так много сделали для нашего искусства, но о них продолжим разговор в следующем письме… хорошо? Ваша В.Мазур. 

Папа был одним из цирковых детей и всегда поддерживал с “братьями по арене” связь. Поэтому когда Эмиль Кио-младший был на гастролях в Саратове, папа повел меня на его грандиозное иллюзионисткое шоу, в котором несколько эффектов было построено на том, что одна и та же прелестная девушка в нежном неглиже внезапно возникала в противоположных местах арены, ошеломляя зрителей мгновенностью своих перемещений. После представления  папа за кулисами  показал мне эту девушку вместе с ее сестрой-двойняшкой, открыв тайну фокуса. 

На другой день Кио пришел к нам домой со своей женой (и ассистенткой) Элеонорой, на немыслимую красоту которой я разинула рот и не закрывала до тех пор, пока Кио не разинул свой. А произошло это так: козырное  празничное блюдо в гостиную внесла Лида, танцовщица из папиного театра, тоже обалденная  блондинка, поставила плошку на стол, вышла и мгновенно вошла в протиповоложную дверь уже с другим блюдом. Вот тут-то челюсть иллюзиониста отпала и не закрылась до тех пор, пока двойняшки Лида и Валя не предстали перед ним парой. Артист был в восторге, что “Левка его побил” тем же иллюзионным оружием, которым Кио поражал зрителей.

Эстрадных балерин Валю и Лиду Конновых различала только родная мать, и то с натугой. А остальных просто оторопь брала при виде кудрявой белокурой  стройности, увенчанной чудным юным лицом,-и все это в двух экземплярах. Артистичные прелестницы часто морочили голову кавалерам, подменяя друг друга на свиданиях. Они исполняли все танцы лихим синхроном, и я мечтала быть им тройняшкой. Но увидев циркачку Элеонору-жену- Кио, кстати, тоже в прошлом танцовщицу, я начала мечтать стать ее сестрой-близнецом, однако она меня отговорила, рассказав, что ей не только приходится в иллюзионе мужа служить барышней, которую он распиливает в ящике напополам, параллельно сниматься в кино, вести разные шоу,  но и ежедневно совершать куда более героический подвиг : никогда и никому не показываться без макияжа.

Даже собственный муж ни в жисть не видел ее ненакрашенной и непричесанной. Я опять разинула рот, не понимая, как это возможно, и тут Элеонора преподала мне урок женской иллюзии. Чтобы сохранить чувства мужа в кондиции,спать она ложилась в прическе и гриме, а когда Эмиль засыпал, смывала раскрас. Утром же вставала на час раньше мужа, и встречала его утренним кофеем уже с накрахмаленным лицом, обрамленным свежевыстроенной прической.

Участь моя была решена: когда через косой десяток лет я вышла замуж, то стала повторять элеонорин подвиг, не показываясь мужу без макияжа. Только выйдя с сыном из роддома, я в первое  же утро не успела навести марафет. Необходимо заметить, что у рыжих, к коим я принадлежу, ресницы и брови очень светлые, и тот кто видел их только накрашенными, может и не узнать в лицо девушку без них. Я начала прикрывать бесстыдно обнаженное перед мужем лицо  и бормотать “прости-прости”.  Ленька никак не мог взять в толк, почему я загораживаюсь от него рукавом, а когда понял, стал дико хохотать. Он, во-первых, всегда считал, что я не крашу глаза,  а во-вторых нашел, что их светлый прикид мне к лицу. 

Сегодня, вспоминая  эту историю, я залезла в гугл и узнала, что зовут мою одноразовую гуру Элеонора Прохницкая, что устав от измен Кио, она взяла сына « два чемодана и, как мужик, ушла, оставив ему трехкомнатную квартиру, белую «Волгу» … и прочее барахло». А Эмиль женился на бывшей жене брата Игоря, тоже иллюзиониста, и стал вместо Элеоноры распиливать в ящике Иоланту, бо она  была к этому привычна и с первым мужем. 

Судьба Элеоноры Болеславовны, которой сейчас 82 года, была актерски и женски настолько  густо начинена событиями, что я не берусь ее пересказывать, тем более, что она сама обо всем написала в книге   «Жизнь как кино, или Мой муж Авдотья Никитична» .

Когда дедушке родители стали сватать Соню, он сказал, как настоящий еврейский юноша: «Она мне не нада. Она говорит «рыволюция» вместо революция!» Но красота- страшная сила, и Соня (Шейндл) стала женой известного тогда артиста циркового артиста Германа Говорящего, в миру Гришу Горелика и разделила его гастрольную судьбу. В каждом городе, куда прибывал цирк, мгновенно обживала съемную комнату так, что та становилась настоящим домом. Вышитые салфеточки и покрывальца повсюду (вплоть до сидений стульев) — вот вам и уют. А еще она стала королевой фаршированной рыбы для всех цирковых, которые приходили к Соне толпами угощаться ее незабываемыми едовыми блюдами.

Дед наш был ходок. Бабушка мгновенно это просекла и не спускала с него глаз. По семейному преданию, она, точно зная, когда он должен возвратиться с репетиции, в табельное время уже стояла у ворот, а четырехлетний Левочка, завидев отца, кричал: “Мама, вон твой “блидун” идет!” С годами бабушка помудрела, принимала в доме дедушкиных побочных детей, и на мой (уже взрослый) вопрос, как она терпит его измены, ответила с усмешкой: “А, не мыло, — не смылится”. Я ее в детстве побаивалась, особенно после того, как она притащила домой двух живых кур, и сказала мне, что сейчас будет их резать. Помню свой ужас, больше не помню ничего. Было мне лет пять, подозреваю, что хлопнулась в обморок. Я долго еще не знала, что ее отец был потомственным шойхетом — резником в еврейской общине, и фамилию, соответственно, носил Шойхет, поэтому для Сонечки Шойхет “пришить” курочку было делом обычным.

Бабка Соня была той еще воспиталкой для меня: летом родители брали меня на гастроли с ней впридачу, а она не пускала меня в море, — наливала морской воды в ночной горшок, и когда вода уже почти закипала на солнце, обливала меня из горшка. Стыдоба! Кстати, на мое трехлетие этот горшок подарил мне папа со стишком, который остался в анналах : “Не пойми меня, Ирина, тривиально\ Я дарю тебе фарфоровый горшок \ Чтоб желудочек работал твой нормально\ В той стране, где жить так хорошо. Насмешливое мышление папы — Сонино наследство. В доказательство надпись на обороте фотографии бабушки: “На добрую память дорогому не забвенному супругу от дорогой жены которая ему дорого стоит”. 

Йииира! — пронзала криком бабка Соня весь двор, призывая меня на трапезу. Я бежала, как зайка, потому что ученая: однажды не среагировала, так она подошла ко мне и при стечении всего дворового мальчишечьего народа спустила с меня штаны, дабы всем показать, что я зимой под них ничего не поддеваю. Утепление ребенка — это была ее болезненная тема: если бабка видела, что я собираюсь гулять, бежала к двери, распинала себя на ней и голосила: через мой труп ты пойдешь без рейтуз! Подружки за дверью разбегались, а она вопила им, малолетним, вслед: “Девочки, не рожайте, зачем вам эти цорес!” К несчастью, не только утепление, но и украшение меня, согласно представлениям женщины КАРМЕНного типа, было главным делом ее полной всякими “готеню” жизни. Представьте себе рыжую девочку шести лет с тремя отслюненными по щекам и на лбу испанскими завитками, высоким коком, взбитым над веснушчатым лбом и увенчанным вертолетным бантом, а также бледным тельцем, обернутым в какие — то лежалые кружева. Клянусь бабкой, не вру. И в таком виде она волокла меня в какие-нибудь древнееврейские гости к “тете Риве” или к “тете Малке”. Однажды во время такого похода я сбежала от нее и, спасаясь от преследования, вчепилась в ногу какого-то дядьки, а он начал дрыгать мной вместе с этой ногой так, что я оторвалась и всеми коленками просквозила прямо в бабкины руки. Она, клеймя “некейвой” и “лахудрой”, потащила меня к врачу и потребовала, чтобы мне сделали укол от бешенства. И что-то таки мне там вкололи, но я думаю, что наоборот, для бешенства, потому что на улице я опять сдернула от нее, довольно ловко спряталась и долго злобно хихикала, слыша в отдалении ее отчаянное “Йиира!”

Мне кажется, что сестре уже так не доставалось, все же баба Софа к ее рождению чуток подрастеряла молодой задор. Но зато она придумывала теперь кликухи для нас обеих:

МаНдамы! Графуни! Солнышки мои закатные! Гробики мои!

Есть у меня мечта: накрыть как-нибудь стол целиком из бабкиной еды: микро-пельмешки с куриной начинкой, чуть сладимая фаршированная рыба с морковными монетками, холодец такой райской прозрачности над мясным пейзажем, что сквозь него можно видеть мир, красиво простеганная куриная шейка, сырнички нежные и крошечные, как пятки младенца, етсетера. Поэтому мне трудно представить, отчего в детстве наш папа плохо ел. Но с тех пор, как бабка облила голову сыночка молочной лапшой за хреновый аппетит, а потом намылила ему щеки яичницей за то что кочевряжился за столом, папа начал даже слишком хорошо кушать, и эта недобрая традиция закрепилась в нашей семье. Вот полезный кефир так и не закрепился, хотя бабка Соня велела ежевечерне скармливать цельный стакан моей беззащитной младшей сестре. Подражая бабке, я крутила перед Машей колечко и выкрикивала так до сих пор и не понятый мною текст “кОсили-кОсили”, (такое было у бабки Сони шаманское заклинание на кефир), но Манечка все равно кисломолочным добром давилась. Мне не приходило в голову просто вылить кефир в унитаз, потому что бабка была вездесуща и умела закатывать многофигурные скандалы. Особенно ей удавалось трехголосие: вместе с дедом и папой. Они все трое неравномерно багровели и хорошо поставленными голосами нарушали мировой баланс. Причем текст был часто немудрящий, состоящий из одной фразы “Ты говно на палочке! Сама ты говно на палочке! Нет, это ты говно на палочке!” Многократное повторение, украшенное богатыми актерскими интонациями, превращало эту дискуссию в комедийный шедевр.

Конечно, мне больше нравилось, когда бабка выдавала перлы типа “ Что смотришь, как арбуз на капусту ?” или “ я люблю тебя через папиросную бумагу!”, но у “говна на палочке”, согласитесь, тоже есть свое обаяние.

Помню, как однажды, обессиленная ором бабка села на стул, подняла голову и начала методично обшаривать глазами потолок. Осторожно спрашиваю: “Баб, ты чего?” А она так спокойно : “Крюк ищу.”

Когда на мое 16-летие кто-то принес в подарок бутылку шампанского, она ее отняла и стала бомбардировать воздух предсказаниями моей судьбы вокзальной синеглазки. Из ее многослойного ясновидения меня почему-то больше всего оскорбило, что я в “подоле принесу”. И схватила я из кладовки десяток толстенных гвоздей во взрослую ладонь длиной и каким-то образом забила каблуком тапка дверь изнутри моей комнаты. Помню, как колошматила обувкой по гвоздям, а бабка в это время продолжала изобретательно накликивать на меня судьбу запойной тетки с ползающими по грязному полу детьми от разных йобарей. Зато когда мне все -таки пришлось выйти (через другую дверь, на которой был простой крючок), я подошла к холодильнику, демонстративно достала бутылку шампанского и налила себе полный стакан. Бабка Соня придвинулась ко мне вплотную, протянула руку с тарой и сказала: “ И мне налей”.

Бабу Соню сверг с семейного трона Саратовский университет. Меня-студентку тиранить ей стало как-то несподручно, и бабка-яга вдруг превратилась в занозистую, но уже безобидную комическую старуху. Скандалам я теперь радовалась: именно в них она костерила обком ёбкомом, саратовскую область ёбластью, оперу- жоперой, а многосерийные фильмы кляла многоЗАсерийными. И воспоминания о том, как она колотила мной об стенку за надетое в феврале весеннее пальто, нежно порозовели. Теперь ужасы моего летнего коклюша, когда родителям пришлось нас с бабкой поселить на складе декораций Ялтинского театра, т.к. в гостиницу не брали с лающим ребенком, и мы жили в огромной кладовке без света среди пыльных кулис, меня уже веселили. И воспоминания, как бабушка зажимала мне рот пахнущей питанием ладонью, если я начинала кашлять. И как она все время ночью падала с хлипкой бутафорской койки, потому что боялась меня придавить.

Теперь я даже осмеливалась подтрунивать над ней, когда на гастролях она вылезала из автобуса и начинала командовать разгрузкой музыкальной аппаратуры, самолично таскала тяжеленные кофры, вырывая их из рук молодых дюжих артистов. Я даже дома стала сама звонить ей, чтобы взять на себя хотя бы один из ее шести ежедневных контрольных звонков.

Настоящая лафа настала, когда я вышла замуж. Бабка одобрила Леньку, очевидно, за то, что он избавил меня от гулящей доли. Она носила нам обеды и собственноручно задавала корм вернувшемуся с работы кормильцу. 

Как-то, ожидая свою пайку, он посадил меня к себе на колени, а бабка как раз поднесла тарелку, впечатала ее в стол и посоветовала: ” Хватит уже сидеть у мужа на хрене”.

Когда я глубоко вошла в очень интересное положение, бабка оглядела мой крутой живот, повернулась к будущему папе и спросила: Что ты с ней сделал? У девочки была такая хорошая фигура!“ И это был мой первый в жизни комплимент от нее…

Папа выбился в народные артисты, я работаю в тюзе, Маня (сестра) поступила в театральное училище, дед удалился на тот свет. Бабке-свобода! Поехала я в командировку за пьесами, прикупила ей подарочек. Вернулась, говорю мужу: “Чего -то бабушка на звонки не отвечает”. А он мне на ухо шепчет:”Она умерла.” Из меня полился вой, который я никак не могла остановить. А когда смогла остановиться, пошла с ней разговаривать. Первый наш серьезный разговор произошел за могильной оградой. 

С бабкой Соней, моей прекрасной дьволицей, вдохнувшей в меня огонь.